Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

voice of the city

Leaving Shanghai for a wrong country (1933)

A life-long chain of ordeals awaits a woman, who spent her childhood and adolescence in Shanghai, only to be forcibly moved to the USSR, in 1933, on the insistence of her father, who opted out of going to the Palestine.

Я родилась в Екатеринославе 6 июля 1915 года. Бурные и опасные годы революции, смены приходивших к власти банд – всё это я знала по рассказам матери. Она часто вспоминала, как с приходом Махно была уверена, что всю нашу семью убьют, и вышла вперёд, закрыв собой детей. Она хотела быть первой... Многие евреи, не верившие, что революция принесёт им свободу и равноправие, уезжали в то время за границу. Вслед за близкими родственниками мои родители – отец Моисей Ефимович и мать Вера Исааковна – эмигрировали в Китай и сперва поселились в Харбине.

В пять лет родные определили меня в ивритскую школу. Проучившись там два года, я говорила только на древнееврейском языке. Родители не могли меня понять и решили перевести в русскую школу. Там я училась четыре года, хорошо усвоила русский. В 1927 году мы переехали в Шанхай, где я начала заниматься в частной американской школе. Там изучали стенографию, машинопись и много внимания уделялось английскому языку. После окончания школы я стала работать в английском журнале "Обозреватель". Мои родители были артистами Еврейского театра. Жили не роскошно, но вполне прилично. Шанхай был в то время изумительным городом: туда приезжали люди со всего мира, приходили суда под разными флагами. В Китае процветали английские и французские концессии.

Но беда уже подкрадывалась к нашей семье... В Шанхае открылось советское посольство. К тому времени многие эмигранты болели ностальгией. "Тоска по родине" заставляла их прислушаться к активной агитации за возвращение домой, в Советский Союз. Другие евреи "болели" Палестиной. Ещё в детстве я видела фрукты из этой сказочной страны – огромные апельсины, вкусные "рожки". Меня очень интересовала эта страна. Я мечтала поехать туда, но отец и слышать не хотел об этом. Без нашего ведома он оформлял документы в советском посольстве и был очень счастлив, когда получил их на руки. Ведь недаром говорится, что кого судьба захочет погубить, у того отнимает разум. Я очень рассердилась на отца. Возмущалась, доказывала, что нам ехать туда не надо, что я хочу в Палестину, что в России мы никому не нужны.

Уже несколько лет к нам просачивались тревожные вести оттуда. Русская газета, выходившая в Шанхае, писала о голоде, тяжёлых условиях, в которых живут советские люди. Печатались снимки Троцкого, Рыкова с соответствующими комментариями. Нам было непонятно, как это вдруг заслуженные революционеры оказались врагами и высылаются из страны. Видно, что-то там происходит неладное, и было страшно. Но отец ничему не хотел верить и упрямо стоял на своём. Я кричала, плакала, долго не разговаривала с отцом. Ничего не помогло.

Был пасмурный, хмурый день, когда мы прибыли во Владивосток. Низко висели над землёй полные воды тучи. Дул резкий ветер. Моя нарядная, "нездешняя" одежда вызывала угрюмые, недоброжелательные взгляды окружающих. Иногда слышались насмешки. Я подошла к краю причала, там ещё стоял наш пароход. Мне хотелось крикнуть: "Заберите меня отсюда, я хочу обратно, в Шанхай!" Но было уже поздно. Мне всё не нравилось – ни город, ни люди. Возврата не было. Неделю мы пробыли во Владивостоке. Всё время шло оформление каких-то документов, меня ничто не интересовало. Затем нас посадили на московский поезд. По дороге попутчик, военный, рассказал нам об убийстве Кирова, на которого он якобы похож, и о том, какой это был чудесный человек. Мы не знали, кто это Киров, за что его убили, нам всё было непонятно: мы были чужие в чужом мире.

В Москве я пыталась поступить в Институт иностранных языков, но, как только заполнила анкету, мне тут же отказали: я была из Китая, чужая. Кончились деньги, которые папа мне дал, я начала продавать оставшиеся у меня вещи. Помню, я сдала в комиссионный магазин новые китайские и японские халаты. Один был особенно красивый, на спине был вышит круг и в нём чудесные алые розы. У меня его тут же конфисковали под предлогом, что на халате изображена свастика. Я продала почти всё, что у меня было, но работу найти не могла. А тут получила от мамы печальное известие: за два дня до свадьбы арестовали мою сестру. Это было в сентябре 1937 года, а в ноябре арестовали папу. Я немедленно выехала в Днепропетровск.

Не в силах сдержать слёзы, мама рассказала мне, что накануне ареста, уже предчувствуя неминуемую беду, отец без конца твердил: "О, я дурак, какой же я дурак... Эстер была права, дочка была права... Надо было ехать в Палестину..." Мама мне рассказала, как это произошло. Они сидели с папой на улице у дома на скамейке. К ним подошёл незнакомый человек и пригласил папу "тут недалеко, для разговора". Мама сразу поняла, в чём дело, вошла в дом и наскоро собрала папе узелок с вещами. Родные попрощались друг с другом, больше им не суждено было встретиться в этом мире... По ночам я не спала, чутко прислушивалась к тому, что происходит на улице. Каждую ночь у домов останавливались чёрные машины, бесшумные тени скользили в подъезды – ангелы смерти..."

Source: Вайнцвайг-Скирто Э. Голубоглазая девочка, где ты? – Тель-Авив: Б. и., 1988. – 62 с.; quoted in В. В. Левитский, Опричнина, царевы слуги и холопы (2014).
voice of the city

This is probably what distinguishes a creative person...

A reproach to men (1817)

An interesting early-19th century poem by the amateur author Maria Bolotnikova. Though flawed in every aspect – even the spelling – the poem nonetheless has a curious feminist charge. My loose translation is below.

Мария Болотникова. Упрек мущинам

Какое преступленье
Соделал женский пол,
Что вечно в заключеньи
Он страждет от оков?

Природа мать правдива;
Ко всем она равна.
Почто же мысль кичлива
К вам в голову взошла,

Что будто бы возможно
Одним вам чудеса творить?
Но нам за что же должно
Капризы преносить?

Природа сотворила
Защитниками вас,
И вам определила,
Покоить только нас.

Пристрастно же толкуя
Ея святой закон,
Над нами торжествуя
Вы заглушаете нам стон.

Нет! Лучше перестаньте
Нас бедных обижать.
Сердечной пожелайте
К нам дружбою дышать.

Тогда сама природа
Лелеить будет вас;
Тогда то милая свобода
Утешит в скуке нас.

Found at Corinna project.

Whatever have the women done
To be harassed from sun to sun?
The nature gives to all their share,
But how onboxiously you dare
To count its gifts as yours alone
Reducing us to slaves you own?
The nature made you to protect,
But you torment and disrespect.
Become our friend, be kind and nice,
And nature will reward you thrice.


smallswords

magazeta: о русских коммерсантах и семействе Барановских

Этот материал написан для Магазеты: https://magazeta.com/2017/05/arc-cathay-flats/



Несколько кварталов улицы Huaihai Zhong Lu, от Maoming Nan Lu до Chongqing Nan Lu, сохранили большую часть своей исторической застройки. Именно в этом районе Французской концессии в 1930-е годы находился центр русского Шанхая. Очевидцы утверждали, что авеню Жоффр с ее полосатыми козырьками магазинов и многочисленными русскими вывесками была неотличима от дореволюционного провинциального русского города. Направо от кинотеатра “Катэй” начинался непрерывный ряд русских магазинов, а за их фасадами прятался малоэтажный жилой квартал Cathay Flats, обжитый успешными русскими эмигрантами.



Первый магазин направо от кинотеатра, по адресу №860–864 по авеню Жоффр, принадлежал Петру Григорьеву, который получил это просторное помещение в 1934 году в результате скандальной судебной тяжбы с прежним арендатором Драгановым. Магазин Григорьева предлагал широкий выбор импортных костюмных тканей, а также имел пошивочный цех, в котором «европейская» модистка Е. Блудова, переманенная из ателье «Бэлла», изготавливала дамское платье на заказ.

Следующим по улице шел книжный магазин «Глобус», где продавались редкие и коллекционные книги в дорогих кожаных переплетах, а также работала библиотека. Далее шел магазин харбинской компании «Н. С. Петров и Ко», открывшийся на авеню Жоффр в 1933 году. Помимо стандартного набора европейского текстиля здесь можно было приобрести готовое платье и меховые одеяния из норки, крота и леопарда (короткие меха всегда были в моде в Шанхае, благодаря теплым зимам). Рядом был цветочный магазин «Авеню Жоффр», принадлежавший жене барона А. П. Медема, одной из немногочисленных истинных аристократок на дальнем Востоке.



Последним в торговом ряду перед Cathay Flats раскинулся мануфактурный магазин Леонтия Барановского, старейший и крупнейший в русском Шанхае. Зажиточная семья Барановского перебралась в Шанхай из Владивостока через Харбин в 1923. Открыв поначалу магазин в районе порта, к 1927 году Барановский перенес свое предприятие во Французскую концессию, поближе к русской клиентуре. В магазине на авеню Жоффр действовали три отдела: мануфактурный, галантерейный и бельевой, где продавался импортный текстиль, фурнитура и мужская одежда, и также изготавливались дамские платья на заказ.

По воспоминаниям внуков, Барановские в Шанхае жили на широкую ногу: жена хозяина магазина заказывала свои наряды в Париже и Лондоне и вращалась в высших кругах иностранного общества Шанхая. Ради дружбы с элитой она превозмогала свой страх перед лошадями и занималась верховой ездой, облаченная от сапог до перчаток в марку «Hermes». Старшая дочь Барановских Серафима была не менее предприимчива, чем родители. С юных лет проживая одна в съемной квартире в Cathay Flats, она руководила книжным магазином «Глобус» по соседству. Серафима выступала в драматических спектаклях и покровительствовала артистам. Поучаствовав в открытии быстро прогоревшего кабаре «Гардения» Александра Вертинского, она профинансировала издание его книги «Песни и стихи 1916–1937».


Source: flickr/dilbert8628

С началом оккупации Барановские уехали в Калифорнию, оставив дочь закрывать дела в Шанхае. Освободившись от родительской опеки, Серафима превратила магазин родителей в ночной клуб “Кокосовый рай”, и он пользовался популярностью у японских офицеров. После войны в местных газетах была объявлена распродажа остатков инвентаря магазина Барановского, английского твида, американского набивного ситца и швейцарской органзы, с 90-процентными скидками. Вскоре Серафима уехала в Южную Америку, а в бывших русских магазинах на авеню Жоффр воцарился коммунизм, с его неизбежными дефицитом, талонами и очередями.

Источники: В. Жиганов «Русские в Шанхае, Ч. Ван “История русской эмиграции в Шанхае”, А. Маречек «Первые пять лет», North China Daily News and Herald, The China Monthly Review, «Новый журнал» (Нью-Йорк), В. Слободчиков «О судьбе изгнанников печальной»