Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

voice of the city

"Berlin autumn is not conducive of thinking or acting..." (1921)



In 1921–1922, while living in Berlin, the Soviet citizen Nikolay Orlov (1888–1926) kept a diary in Russian. He had been the leading designer of the New Economic Policy, adopted by Lenin, and worked as the Soviet trade representative in Germany. Orlov's growing frustration with the Soviet politics in Europe, combined with the daily observation of Berlin life, gradually changed his political stance. Having refused to return to the USSR, he became the first Soviet escapee from the regime. Orlov died in 1926 in Friedrichsthahl, Germany. His defection remained hidden from the Soviet public until at least the 1970s, even though in 1961 Orlov's friend, the chronicler of the Russian diaspora Roman Gul, published his notes as The Diary of a Disenchanted Communist in the New Review.

According to this diary entry from October 15, 1921, Orlov finds Berlin's autumn uninspiring and not intellectually stimulating:

15 октября 1921.

"До чего мы все больны. Вот стоят прекрасные дни. Выхожу утром к трамвайной остановке. Из-за туманов, над дымящими трубами грузно вздымается солнце – все еще горячее. Снимаю шляпу. На голову падает кленовый лист желтый, грязноватый. Но от него – городского, запыленного – пахнет осенью, ночным заморозком, бодрой сыростью. Взбираюсь на площадку трамвая, еду – спиной к солнцу, лицом к будничным, спешащим, дымящим мне в лицо сигарой людям. Тени от домов закрывают панель и больше половины мостовой – осень. Магазинные витрины, некрасивые мужчины, болезненные или уродливые женщины, грязные уличные дети. Дети собирают у трамвайных остановок билетики – Bitte, Fahrscheine! Объявляющиеся на билетиках фирмы дают какие-то премии. И детишки выступают, как дешевые рекламаторы. Все это убого.

Но нет в душе ни возмущения, ни тихой обиды. Главное – осень не родит энергию и мысль. Помню петербургскую осень – желтые и пурпурные аллеи островов. Все четко, все близко, все понятно. Физиологическая энергия, претворенная в волю, раскладывает все явления по полочкам, отпихивает факты в сторону, прокладывает среди них русло и течет к некой метафизической цели. (Цель - она всегда в метафизической дымке). И вот она – апатия, бесцельная жизнь..."


Top image: Kinder in Berlin – Das Foto „Kein Spielplatz“ von Ernst Thormann stammt aus dem Jahr 1929.

•••

A propos – I cannot recommend this resource enough: prozhito.org is a sleek search engine and a viewing platform for archival Russian-language diaries, created by the European University, St. Petersburg.

Siberian architecture scholar, now at Delft, presents his second book on Novosibirsk architecture



It had to be done! His previous book is focused on costructivist architecture, also in Novosibirsk.

https://ngs.ru/text/gorod/2021/02/25/69781349/

Профессор из Нидерландов написал книгу о неоклассицизме в Новосибирске

Преподаватель Делфтского технологического университета (Нидерланды) Иван Невзгодин выпустил книгу об архитектуре Новосибирска «Советский неоклассицизм в архитектуре Новосибирска».

Работа посвящена архитектуре города в 1930–1950-х годах. По словам Ивана Невзгодина, большинство архивных материалов (проекты, фотографии и биографии) зодчих публикуются в ней впервые. Современные фотографии для издания сделал графический дизайнер Анатолий Грицюк.

— Архивные материалы помогают понять, какой интересной и высококачественной была архитектура Новосибирска в этот трудный для страны период, какие талантливые зодчие работали в нашем городе. Многие городские ансамбли, созданные в то время, дошли до нас с изменениями, не позволяющими правильно оценить их качество. Проектные материалы и фотографии 1950-х годов позволяют понять, что нам есть чем гордиться и что сохранять. Книга возвращает городу почти забытые имена замечательных зодчих, часто со сложной судьбой. Упомяну лишь одно имя Ольги Александровны Шталь. Эта героическая женщина из дворянской семьи, с 1942 года работая в Новосибирске, фактически спасла город от градостроительных ошибок, которые так легко было допустить в эти трагические годы, — рассказал журналисту НГС автор книги Иван Невзгодин.

Иван Невзгодин рассказал, что изучает историю архитектуры Новосибирска уже 25 лет. До этой книги фокусом его исследований были 1920–1930-е года — «эпоха авангарда».

— После выхода моей книги о конструктивизме в 2013 году ассоциация «Гильдия проектировщиков Сибири» выступила с инициативой подготовки публикации о послевоенной архитектуре города. Этот интересный период оказался малоисследованным, о многих видных зодчих было почти ничего не известно. Я благодарен судьбе, что мне удалось найти много нового в архивах и частных собраниях, — поделился Невзгодин.

https://ngs.ru/text/gorod/2021/02/25/69781349/

Top image: mine.

The House of Government (2017)



"Нам, людям, живущим в рутинизированном мире, в мире быта, противоречий и непоследовательности, трудно понять людей, которые живут другими надеждами и видят другие горизонты. У них иначе течет время. Если ты исходишь из того, что мир может кончиться завтра, то и сегодняшний день ощущается по-другому."
Yuri Slezkine, author of The House of Government (2017), in an interview.

I'm a huge fan of this book.

And I thought working at Shanghai Municipal Archive was hard...

Benedikt Sarnov on tracking down prohibitied literature in the special depositary of the Lenin's Library in the 1950s:

...Я догадался выпросить у издательства официальное ходатайство в Ленинскую библиотеку, чтобы мне разрешили работать в спецхране.

Выцыганить эту бумагу было непросто: там нужны были три подписи – директора, секретаря парткома и председателя профкома. Были и еще какие-то нудные формальности. Но добыть для меня такую бумагу благоволившим ко мне редакторам было все-таки легче, чем заключить со мной договор. К тому же – дело было чистое: добрая половина эренбурговских книг была изъята из общего пользования. Их нельзя было получить даже в том научном зале, куда не пускали и кандидатов наук: только докторов. В общем, доступ в это святилище я получил. Правила пользования залом специального хранения были суровы.

Во-первых, там не было никакого каталога. Знать заранее, что именно там у них хранится, не полагалось. Заказать книгу, находящуюся в спецхране, можно было, только получив отказ на требование выдать ее в общем или научном зале. Отказы там бывали самые разные. Иногда в бланке отказа значилось, что нужная мне книга «в переплете». Или в отделе редких книг. Или просто – на руках, то есть кто-то ее в данный момент читает. Но иногда в «отказе» стояло магическое слово – «Спецхран». Вот только в этом случае я и имел право заказать ее там, в спецхране.

Кроме этого, там не разрешалось делать никаких выписок из прочитанных книг. Вернее, не разрешалось эти выписки уносить с собой. Все необходимые тебе для работы цитаты надлежало выписывать в специальную тетрадь, прошнурованную, с перенумерованными страницами. Тетрадь эту надо было отдавать кому-то там на просмотр, и только после полученного разрешения можно было вынести ее из библиотеки.

Все эти грозные правила я нарушил чуть ли не в первый же день. Начал с того, что, воровато оглядываясь по сторонам, какие-то – самые крамольные – цитаты стал выписывать не в заветную тетрадь с перенумерованными страницами, а на отдельные листки, которые, – так же воровато оглядевшись, – тут же рассовывал по карманам пиджака: пригодился многолетний школьный и студенческий опыт обращения со шпаргалками. (Впоследствии я убедился, что так делал не я один.)

А без каталога я научился обходиться довольно просто. Читая выданные мне книги, журналы и альманахи, полученные законным образом (после отказа в общем зале со ссылкой на спецхран), я отмечал для себя мелькающие в тех книгах и журналах названия и имена, которым, по моему разумению, только в спецхране и могло быть место.

Так, помимо необходимых мне по теме изъятых из обращения книг Эренбурга («Стихи о канунах», «Хулио Хуренито», «Белый уголь или слезы Вертера», «Виза времени»), я заказал, получил и прочел «Мы» Замятина, «Роковые яйца» Булгакова, «Красное дерево» Пильняка, «Конь бледный» и «То, чего не было» Ропшина (Савинкова) и даже какую-то книгу, в которой рассказывалось о последнем аресте Савинкова и его гибели в тюрьме. (Согласно официальной версии он бросился в пролет лестницы и разбился насмерть.)

Читал я там и книги расстрелянных, изъятых из жизни и из литературы критиков: Селивановского, Воронского, Авербаха, о котором раньше знал только, что он был «литературный гангстер» (так назвал его Асеев в своей поэме «Маяковский начинается»).

Не могу сказать, чтобы все прочитанное было мне интересно. Но, как известно, запретный плод, даже не самый съедобный, всегда сладок.

В иные, уже более поздние времена мой друг Эмка Мандель (Наум Коржавин) рассказал мне, что в его деле, некоторые выдержки из которого ему на Лубянке дали прочесть, в каком-то из полученных на него доносов особенно восхитила его такая фраза: «Интересовался реакционным прошлым нашей Родины».

Вот и я тоже жадно интересовался «реакционным прошлым нашей Родины», глотая без разбору все изъятое из обращения всесильным «Министерством Правды».

Помимо изъятых из библиотек книг Эренбурга, Замятина, Булгакова и Пильняка, читал я в спецхране то и дело мне попадавшиеся статьи Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова, Пятакова, других видных деятелей советского государства, объявленных врагами народа.

Началось с предисловия Бухарина к эренбурговскому «Хулио Хуренито». Потом – в одном из журналов – мне попались знаменитые бухаринские «Злые заметки».

И тут я понял, что из журналов и альманахов, попавших в спецхран, статьи «врагов народа» не изымались. И стал – уже не прицельно, а подряд – заказывать журналы, ловя крамолу уже не на удочку, а, так сказать, широким бреднем. И с жадностью глотал все, что попадется. Несколько раз мне попались даже какие-то статейки самого Троцкого. А однажды, заказав – так, на всякий случай, не ожидая найти в ней ничего особо интересного, – брошюрку с унылым, казенным названием «К вопросу о политике РКП(б) в художественной литературе», я обнаружил в ней прямо-таки золотые россыпи крамолы...

...

Это любопытство то и дело отвлекало меня от главной темы моих занятий: от Эренбурга. Но я ни на минуту не забывал, что именно Эренбург привел меня в это тайное хранилище, ставшее едва ли не главным моим университетом.

Забыть об этом мне прежде всего не позволял постоянно томивший меня комплекс вины. То и дело я одергивал себя, вспоминая, что делу время, а потехе час. Как-никак, справку для проникновения в спецхран мне дали для того, чтобы я занимался Эренбургом. Именно это было (должно было быть) моим делом. Все остальное было – потехой. В какой-то степени даже развратом.

Я утешал себя тем, что нельзя ведь знать заранее, что из прочитанного может мне пригодиться для будущей моей книги об Эренбурге. Быть может, то, что сейчас мне кажется развратом, в конце концов тоже окажется делом!

Эта граница между «потехой» и «делом» и впрямь была достаточно условной. Но она стала совсем неразличимой, окончательно стерлась, когда я наконец прочел до того неведомую мне главную книгу Эренбурга – его знаменитый роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито».

Source




Dragon Chi

Писатель Гончаров бывал в старом городе Шанхая!

An absolutely unexpected find is the record of a Russian ship's visit to Shanghai in late 1853. At the time the walled city was besieged by the Small Swords, but Goncharov (his most famous novel is "Oblomov") goes to explore the northern suburb of the walled city. He describes his impressions in a magnificent and vivid manner:

"Знаете ли, чем поражен был мой первый взгляд? какое было первое впечатление? Мне показалось, что я вдруг очутился на каком-нибудь нашем московском толкучем рынке или на ярмарке губернского города, вдалеке от Петербурга, где еще не завелись ни широкие улицы, ни магазины; где в одном месте и торгуют, и готовят кушанье, где продают шелковый товар в лавочке, между кипящим огромным самоваром и кучей кренделей, где рядом помещаются лавка с фруктами и лавка с лаптями или хомутами. Разница в подробностях: у нас деготь и лыко – здесь шелк и чай; у нас груды деревянной и фаянсовой посуды – здесь фарфор. Но китайская простонародная кухня обилием блюд, видом, вонью и затейливостью перещеголяла нашу. Чего тут нет? Жаль, что нельзя разглядеть всего: "С души рвет", – как говорит Фаддеев, а есть чего поглядеть! Море, реки, земля, воздух – спорят здесь, кто больше принес в дар

Длинные, бесконечные, крытые переулки, или, лучше сказать, коридоры, тянутся по всем направлениям и образуют совершенный лабиринт. Если хотите, это всё домы, выстроенные сплошь, с жильем вверху, с лавками внизу. Навесы крыш едва не касаются с обеих сторон друг друга, и оттого там постоянно господствует полумрак. В этом-то лабиринте вращается огромная толпа. От одних купцов теснота, а с продавцами, кажется бы, и прохода не должно быть. Между тем тут постоянно прилив и отлив народа. Тут с удивительною ловкостью пробираются носильщики с самыми громоздкими ношами, с ящиками чая, с тюками шелка, с охапкой хлопчатой бумаги, чуть не со стог сена. А вон пронесли двое покойника, не на плечах, как у нас, а на руках; там бежит кули с письмом, здесь тащат корзину с курами. И все бегут, с криками, с напевами, чтоб посторонились. Этот колотит палочкой в дощечку: значит, продает полотно; тот несет живых диких уток и мертвых, висящих чрез плечо, фазанов, или наоборот. Разносчики кричат, как и у нас. Вы только отсторонились от одного, а другой слегка трогает за плечо, вы пятитесь, но вам торопливо кричит третий – вы отскакиваете, потому что у него в обеих руках какие-то кишки или длинная, волочащаяся по земле рыба. "Куда нам деться? две коровы идут", – сказал барон Крюднер, и мы кинулись в лавочку, а коровы прошли дальше. В лавочках, у открытых дверей, расположены припасы напоказ: рыбы разных сортов и видов – вяленая, соленая, сушеная, свежая, одна в виде сабли, так и называется саблей, другая с раздвоенной головой, там круглая, здесь плоская, далее раки, шримсы, морские плоды. Дичи неимоверное множество, особенно фазанов и уток; они висят на дверях, лежат кучами на полу.

Вот обширная в глубину лавка, вся наполненная мужиками, и бабами тоже. Это харчевня. Ну так и хочется сказать: "Здорово, хлеб да соль!" Народ группами сидит за отдельными столами, как и у нас. Из маленьких синих чашек, без ручек, пьют чай, но не прикусывает широкоплечий ямщик по крошечке сахар, как у нас: сахару нет и не употребляют его с чаем. Зато все курят из маленьких трубок с длинными, тоненькими чубуками; это опять противно нашему: у нас курят из коротеньких чубуков и предлинных трубок. Над ними клубится облаком пар, от небольших, поставленных в разных углах лавки печей, и, поклубившись по харчевне, вырывается на улицу, обдает неистовым, крепким запахом прохожего и исчезает – яко дым. Чего тут нет! лепешки из теста лежат au naturel, потом, по востребованию, опускаются в кипяток и подаются чрез несколько минут готовые. Рядом варится какая-то черная похлебка, едва ли лучше спартанской, с кусочками свинины или рыбы. Я видел даже щи – да, ленивые щи: в кипятке варится кочан отличной зеленой капусты и кусок, кажется, баранины. Есть и оладьи, и жареная свинина, и пирожки.

Много знакомого увидел я тут, но много и невиданного увидел и особенно обонял. Боже мой, чего не ест человек! Конечно, я не скажу вам, что, видел я, ел один китаец на рынке, всенародно… Я думал прежде, что много прибавляют путешественники, но теперь на опыте вижу, что кое-что приходится убавлять. Каких соусов нет тут! всё это варится, жарится, печется, кипит, трещит и теплым, пахучим паром разносится повсюду. Напрасно стали бы вы заглушать запах чем-нибудь: ни пачули, ни сами "четыре разбойника" не помогут; особенно два противные запаха преследуют: отвратительного растительного масла, кажется кунжутного, и чесноку..."