Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Их культурность (1921)

Их культурность

Игорь Северянин

Мне сказали однажды:
"Изнывая от жажды
Просвещенья, в России каждый, знай, гражданин.
Тонко любит искусство,
Разбираясь искусно
Средь стихов, средь симфоний, средь скульптур и картин".

Чтобы слух сей проверить,
Стал стучаться я в двери:
"Вы читали Бальмонта, - Вы и Ваша семья?"
- "Энто я-то? аль он-то?
Как назвали? Бальмонта?
Энто что же такое? не пойму что-то я.

Може, энто письмовник?
Так читал нам садовник,
По прозванью Крапива - ик! - Крапива Федул.
Може, энто лечебник?
Так читал нам нахлебник,
Что у нас проживает: Пармошка Разгул.

Може, энто оракул?" -
Но уж тут я заплакал:
Стало жаль мне Бальмонта и себя, и страну:
Если "граждане" все так -
Некультурнее веток,
То стране такой впору погрузиться в волну!..

https://stihi-russkih-poetov.ru/poems/igor-severyanin-ih-kulturnost

Published in Berlin, 1921.

Russian poets on the 1920s Berlin


(This post is being updated once in a while)
[1921–1923: Sasha Cherny]
Саша Черный

ВЕСНА В ШАРЛОТТЕНБУРГЕ


Цветет миндаль вдоль каменных громад.
Вишневый цвет вздымается к балкону.
Трамваи быстрые грохочут и гремят,
И облачный фрегат плывет по небосклону…
И каждый луч, как алая струна.
Весна!

Цветы в петлицах, в окнах, на углах,
Собаки рвут из рук докучные цепочки,
А дикий виноград, томясь в тугих узлах,
До труб разбросил клейкие листочки —
И молодеет старая стена…
Весна!

Играют девочки. Веселый детский альт
Смеется и звенит без передышки.
Наполнив скрежетом наглаженный асфальт,
На роликах несутся вдаль мальчишки,
И воробьи дерутся у окна.
Весна!

В витрине греется, раскинув лапы, фокс.
Свистит маляр. Несут кули в ворота.
Косматые слоны везут в телегах кокс,
Кипит спокойная и бодрая работа…
И скорбь растет, как темная волна.
Весна?

1921

НЕ ПО АДРЕСУ

Когда советский лжепиит,
Подкидыш низменной рекламы,
В кафе берлинском нахамит
И разорвет жакет у дамы,—
       Для европейских трезвых глаз
       Грязней свиньи такие франты,—
       И слышишь триста первый раз:
       «Mein Gott! Ах, эти эмигранты!»

Взяв отпуска у сатаны,
Пируют «нэпманы» в Берлине,
Красновельможные чины
И их дородные гусыни…
       Самодовольный хриплый смех,
       На хищных пальцах бриллианты…
       И снова на устах у всех,
       «Mein Gott! Ах, эти эмигранты!»

А пестрый виленский навоз,
Вплывающий на две недели
Для биржевых метаморфоз,
Для сахарина и фланели?
       Полны их ржаньем все сады
       И все гостиницы-гиганты…
       И вновь шипят на все лады:
       «Mein Gott! Ах, эти эмигранты!»

Галдят по-русски? Суд готов.
Каких еще искать резонов?
У эмигрантов нет значков,
Как у собак и фаэтонов.
       Мы европейцев не виним.
       Как занести им в прейскуранты —
       Кто властный хам, кто пилигрим?
       «Mein Gott! Ах, эти эмигранты!»

Но если иезуит-лихач,
Вчера кропавший в «Общем деле»,
По новым вехам дует вскачь
И мажет грязью по панели:
       «Ах, эмиграция! Вертеп!
       Скандалы! Пьянство! Бриллианты!»,
       Невольно крикнешь: «Шут! Ослеп?
       Да разве вы-то — эмигранты?..»

1922, 16 октября.

КАПРИЗНЫЕ ВИРШИ

      Помню май в Берлине блеклом:
Каждый день, как раб наемный,
Дождь с утра дубасил в стекла —
Монотонный, неуемный…
Хлюпал-булькал плеск струистый.
Разбухало все в природе,—
Вишни были водянисты,
И табак сырел в комоде.
      Переулок был безлюден,
      Тая в мутной синеве,
      И мозги мои, как студень,
      Колыхались в голове.
      Не потоп ли? Весь в смущенье,
Ощутил я трепет рабий:
Потерял Господь терпенье,—
И опять разверзлись хляби…
Я к издателю собрался
Сговориться о ковчеге,
Но подумал… и остался:
Пусть уж тонет, дьявол пегий!
      Сквозь гардины с дрожью в теле
      Заглянул я за карниз:
      Пустяки! Вода с панели
      Уходила в трубы вниз.

      А теперь сижу я в Риме.
Август месяц на исходе,
Но лучи неукротимы
От восхода до захода.
Ртуть за градусник полезла,
Сохнут пальмы, скачут блохи,
Вся вода в трубе исчезла
И из крана — только вздохи.
      Целый день лимонным соком
      Укрощаю душный жар,
      А сквозь ставень медным оком
      Рдеет солнечный пожар.

      О Господь! Твои загадки
Выше нашего сознанья…
Мне ли править опечатки
В пестрой книге мирозданья?
Но глаза к Тебе подъемлю,
Чтоб Тебя обеспокоить:
Ты не мог ли нашу землю
Лучше как-нибудь устроить?
      Климат мог быть в центре суше,
      А на юге посвежей,
      Или б дал нам вместо туши
      Тело легкое чижей…

      Дождь иль зной, а чиж-мечтатель
Распевает гимн в три ноты.
Платье, кровля и издатель —
Никакой о них заботы!
Что ему наш мир бездушный,
Революции и визы?
Вон обед его воздушный —
Сотни мошек бледно-сизых…
      Вся земля ему отрада,
      Всюду родина над ним —
      И совсем ему не надо
      Ни в Берлин летать, ни в Рим.

1923

ГОЛОС ОБЫВАТЕЛЯ

В двадцать третьем году, весной
В берлинской пивной
Сошлись русские эмигранты:
«Наемники Антанты»,
«Мелкобуржуазные предатели»
И «социал-соглашатели»…
Тема беседы была бескрайна,
Как теософическая тайна:
Что такое эмиграция?
Особая ли нация?
Отбор ли лучших людей?
Или каждый эмигрант злодей?
Кто-то даже сказал
На весь зал:
«Эмигранты — сплошь обыватели!»
А ведь это страшней, чем «социал-соглашатели».
Прокравшийся в зал из-под пола
Наканунский Лойола,
Предложил надеть на шею веревку
И вернуться в советскую мышеловку,—
Сам он в силу каких-то причин
Возлюбил буржуазный Берлин.
Спорящих было — двенадцать,
Точек зрения — двадцать,
Моя, двадцать первая, самая простая,
Такая:
Каждый может жить совершенно свободно,
Где угодно.
В прежнее время —
Ногу в стремя,
Белье в чемодан,
Заграничный паспорт в карман,
Целовал свою Пенелопу
И уезжал в Европу.
В Аракчеевской красной казарме
Не так гуманны жандармы:
Кто откупался червонцем,
Кто притворялся эстонцем,
Кто просто, сорвавшись с цепи,
Бежал сквозь леса и степи…
Тысячам тысяч не довелось,—
Кое-кому удалось…
Это и есть эмиграция,
Цыганская, пестрая нация.
Как в любой человеческой груде
В ней есть разные люди:
Получше — похуже,
Пошире — поуже,
Но судить нам друг друга нелепо,
И так живется, как в склепе…
Что касается «завоеваний революции»,
О которых невнятно бормочут иные Конфуции,
То скажу, как один пожилой еврей
(Что, пожалуй, всего мудрей):
Революция очень хорошая штука,—
Почему бы и нет?
Но первые семьдесят лет —
Не жизнь, а сплошная мука.

Руль. 1923, 22 апреля.


[1922–1924: Vladimir Mayakovsky]
Владимир Маяковский

ГЕРМАНИЯ

Германия —
это тебе!
Это не от Рапалло.
Не наркомвнешторжьим я расчетам внял.
Никогда,
никогда язык мой не трепала
комплиментщины официальной болтовня.
Я не спрашивал,
Вильгельму,
Николаю прок ли, —
разбираться в дрязгах царственных не мне.
Я
от первых дней
войнищу эту проклял,
плюнул рифмами в лицо войне.
Распустив демократические слюни,
шел Керенский в орудийном гуле.
С теми был я,
кто в июне
отстранял
от вас
нацеленные пули.
И когда, стянув полков ободья,
сжали горла вам французы и британцы,
голос наш
взвивался песней о свободе,
руки фронта вытянул брататься.
Сегодня
хожу
по твоей земле, Германия,
и моя любовь к тебе
расцветает романнее и романнее.
Я видел —
цепенеют верфи на Одере,
я видел —
фабрики сковывает тишь.
Пусть, —
не верю,
что на смертном одре
лежишь.
Я давно
с себя
лохмотья наций скинул.
Нищая Германия,
позволь
мне,
как немцу,
как собственному сыну,
за тебя твою распѐснить боль.

РАБОЧАЯ ПЕСНЯ

Мы сеем,
мы жнем,
мы куем,
мы прядем,
рабы всемогущих Стиннесов.
Но мы не мертвы.
Мы еще придем.
Мы еще наметим и кинемся.
Обернулась шибером,
улыбка на морде, —
история стала.
Старая врет.
Мы еще придем
Мы пройдем из Норденов
сквозь Вильгельмов пролет Бранденбургских ворот.
У них долла́ры.
Победа дала.
Из унтерденлиндских отелей
ползут,
вгрызают в горло долла́р,
пируют на нашем теле.
Терпите, товарищи, расплаты во имя...
За все —
за войну,
за после,
за раньше,
со всеми,
с ихними
и со своими
мы рассчитаемся в Красном реванше...

На глотке колено.
Мы — зверьи рычим.
Наш голос судорогой не́мится..
Мы знаем, под кем,
мы знаем, под чьим
еще подымутся немцы.
Мы
еще
извеселим берлинские улицы.
Красный флаг, —
мы зажда́лись —
вздымайся и рей!
Красной песне
из окон каждого Шульца
откликайся,
свободный
с Запада
Рейн.

Это тебе дарю, Германия!
Это
не долларов тыщи,
этой песней счёта с голодом не свесть.
Что ж,
и ты
и я —
мы оба нищи, —
у меня
это лучшее из всего, что есть.

1922–1923

ДВА БЕРЛИНА

Авто
Курфюрстендам
-ом катая,
удивляясь,
раззеваю глаза —
Германия
совсем не такая,
как была
год назад.
На первый взгляд
общий вид:
в Германии не скулят.
Немец —
сыт.
Раньше
доллар —
лучище яркий,
теперь
«принимаем только марки».
По городу
немец
шествует гордо,
а раньше
в испуге
тек, как вода,
от этой самой
от марки твердой
даже
улыбка
как мрамор тверда.
В сомненьи
гляжу
на сытые лица я.
Зачем же
тогда —
что ни шаг —
полиция!
Слоняюсь
и трусь
по рабочему Норду.
Нужда
худобой
врывается в глаз.
Толки:
«Вольфы…
покончили с голоду…
Семьей…
в коморке…
открыли газ…»
Поймут,
поймут и глупые дети,
Если
здесь
хоть версту пробрели,
что должен
отсюда
родиться третий —
третий родиться —
Красный Берлин.
Пробьется,
какие рогатки ни выставь,
прорвется
сквозь штык,
сквозь тюремный засов.
Первая весть:
за коммунистов
подано
три миллиона голосов.

1924



[1922: Marina Tsvetaeva]
Марина Цветаева

БЕРЛИНУ

Дождь убаюкивает боль.
Под ливни опускающихся ставень
Сплю. Вздрагивающих асфальтов вдоль
Копыта — как рукоплесканья.

Поздравствовалось — и слилось.
В оставленности златозарной
Над сказочнейшим из сиротств
Вы смилостивились, казармы!

10 июля 1922


[1923: Boris Pasternak]
Борис Пастернак

GLEISDREIECK

Чем в жизни пробавляется чудак,
Что каждый день за небольшую плату
Сдает над ревом пропасти чердак
Из потсдама спешащему закату?

Он выставляет розу с резедой
В клубящуюся на версты корзину,
Где семафоры спорят красотой
Со снежной далью, пахнущей бензином.

В руках у крыш, у труб, у недотрог
Не сумерки, - карандаши для грима.
Туда из мрака вырвавшись, метро
Комком гримас летит на крыльях дыма.

30 января 1923
Берлин


[1923: Vladislav Khodasevich]

Владислав Ходасевич

БЕРЛИНСКОЕ

Что ж? От озноба и простуды
Горячий грог или коньяк.
Здесь музыка, и звон посуды
И лиловатый полумрак.

А там, за толстым и огромным
Отполированным стеклом,
Как бы в аквариуме темном,
В аквариуме голубом -

Многоочитые трамваи
Плывут между подводных лип,
Как электрические стаи
Светящихся ленивых рыб.

И там, скользя в ночную гнилость
На толще чуждого стекла
В вагонных окнах отразилась
Поверхность моего стола,-

И проникая в жизнь чужую,
Вдруг с отвращеньем узнаю
Отрубленную, неживую,
Ночную голову мою.

1923

В КАФЭ

Мясисто губы выдаются
С его щетинистой щеки,
И черной проволокой вьются
Волос крутые завитки.

Он - не простой знаток кофеен,
Не сноб, не сутенер, - о, нет:
Он славой некою овеян,
Он провозвестник, он поэт.

Лизнув отвиснувшие губы
И вынув лаковый блокнот,
Рифмует: кубы, клубы, трубы,
Дреднот, вперед, переворот.

А сам сквозь дым английской трубки
Глядит, злорадно щуря взор,
Как бойко вскидывает юбки
Голодных женщин голый хор.

Ему противна до страданий
Арийских глаз голубизна,
Арийских башен и преданий
Готическая вышина,

Сердец крылатая тревога,
Колоколов субботний звон...
Их упоительного Бога
Заочно презирает он.

И возвратясь из ресторана
И выбросив измятый счет,
Он осторожно из кармана
Какой-то сверток достает.

28 февраля, 25 августа 1923
Saarow

* * *

С берлинской улицы
Вверху луна видна.
В берлинских улицах
Людская тень длинна.

Дома – как демоны,
Между домами – мрак;
Шеренги демонов,
И между них – сквозняк.

Дневные помыслы,
Дневные души – прочь:
Дневные помыслы
Перешагнули в ночь.

Опустошенные,
На пеpeкpeстки тьмы,
Как ведьмы, по трое
Тогда выходим мы.

Нечеловечий дух,
Нечеловечья речь, –
И песьи головы
Поверх сутулых плеч.

Зеленой точкою
Глядит луна из глаз,
Сухим неистовством
Обуревая нас.

В асфальтном зеркале
Сухой и мутный блеск –
И электрический
Над волосами треск.

1923

(On visiting a public toilet:)
ПОД ЗЕМЛЕЮ

Где пахнет черною карболокой
И провонявшею землей,
Стоит, склоняя профиль колкий
Пред изразцовою стеной.

Не отойдет, не обернется,
Лишь весь качается слегка,
Да как-то судорожно бьется
Потертый локоть сюртука.

Заходят школьники, солдаты,
Рабочий в блузе голубой,-
Он все стоит, к стене прижатый
Своею дикою мечтой.

Здесь создает и разрушает
Он сладострастные миры,
А из соседней конуры
За ним старуха наблюдает.

Потом в открывшуюся дверь
Видны подушки, стулья, склянки
Вошла - и слышатся теперь
Обрывки злобной перебранки
Потом вонючая метла
Безумца гонит из угла.
И вот, из полутьмы глубокой
Старик сутулый, но высокий,
В таком почтенном сюртуке,
В когда-то модном котелке,
Идет по лестнице широкой,
Как тень Аида - в белый свет,
В берлинский день, в блестящий бред.
А солнце ясно, небо сине,
А сверху синяя пустыня...
И злость, и скорбь моя кипит,
И трость моя в чужой гранит
Неумолкаемо стучит.

1923

* * *

Все каменное. В каменный пролет
Уходит ночь. В подъездах, у ворот –

Как изваянья - слипшиеся пары.
И тяжкий вздох. И тяжкий дух сигары

Бренчит о камень ключ, гремит -засов
Ходи по камню до пяти часов,

Жди: резкий ветер дунет в окарино
По скважинам громоздкого Берлина, -

И грубый день взойдет из-за домов
Над мачехой российских городов.

1923

All his poems by date.


[1928: Vladimir Korvin-Piotrovsky]
Владимир Корвин-Пиотровский

СТИХИ К ПУШКИНУ

1

Не спится мне. Не знаю почему —
Лежу всю ночь и комкаю подушки,
Всю ночь гляжу в изменчивую тьму
И вот – из тьмы ко мне приходит Пушкин.
– Скакал всю ночь, цыганская судьба.
Он бросил плащ и улыбнулся хмуро.
– На сорок верст случайная изба,
– Но даже в ней жандармы и цензура.
О, легкий взлет горячечной мечты, —
Мне сладостно в жестокой лихорадке
Запоминать и смуглые черты,
И разговор, текущий в беспорядке.
– Берлин? Еще бы; так и в старину,
– Российской музе странствовать не внове,
– И я свершил прогулку не одну,
– Был и Кавказ, и служба в Кишиневе. —
Стучат часы. Бессонница и бред,
Ползет рассвет, медлительный и скучный —
Уж колокольчик замер однозвучный,
И в коридоре топает сосед.

2

Шарлоттенбург, Курфюрстендам, – не верю, —
Я выдумал, проснусь и не пойму. —
Спой песенку, задумчивая Мэри,
Как пела Дженни другу своему. —
Блестит асфальт. Бессонница как птица,
Во мглу витрин закинула крыло, —
Вон, в зеркале, бледнеет и томится
Еще одно поникшее чело.
За ним – другой. Насмешливый повеса,
Иль призрак ночи, иль убийца? Что ж,
Когда поэт на Пушкина похож,
То тень его похожа на Дантеса.

3

Немудрено. Ведь рифма не в фаворе,
На почтовых и думай, и строчи – —
В фельдъегеря поэта! Поскачи, —
В Сибирь, к цыганам, к немцам, – что за горе?
Так исстари. Такая участь наша,
И умереть спокойно не дадут;
Лет через сто – потомков правый суд,
А в настоящем – ссылки да Наташа.
Гони, ямщик. Добраться б до корчмы,
Лучину вздуть и переправить строки.
Уже метель запела о Пророке,
И ветер жжет лобзанием Чумы.

4

Час замыслов. Работа бьет ключом.
Час поздний муз. Скрипят тихонько двери.
Косая тень склонилась над плечом, —
Он снова здесь, задумчивый Сальери.
Вошел – и замер. Чопорный сюртук
Без пятнышка, перчатки без изъяна;
В глазах – зима. Но в нервном взлете рук
Вся музыка, все ритмы Дон Жуана. —
– Поймете ль Вы?
– О, знаю, он поймет,
Но не простит. Плотней задернет шторы
И с нежностью, с отчаяньем вольет
В напиток мой последний дар Изоры.

5

Да, им легко. Одна забота —
На сердце наложить печать,
В минуту гнева промолчать,
Друг в друге вызывать зевоту.
Несложный круг, пустое дело,
И даже солью клеветы
Не сдобрить пресной пустоты,
Что этим миром овладела.
Но если изредка, случайно,
К ним ветер гостя занесет,
Чья речь звучит необычайно,
Чей взор глядит с иных высот,
Чей путь проходит стороною,
Поближе к безднам и звездам, —
Какая ненависть волною
Вскипает по его следам!
И если он слегка запнется,
Смутится яростной молвой, —
Какая буря пронесется
Над обреченной головой!
Поэт. Клонясь над водопадом,
Не пей обманчивой струи,
Но утоли змеиным ядом
Уста засохшие твои.
От колыбели до могилы
К горчайшим ядам привыкай
И все, что лживым взорам мило,
Правдивым взором не ласкай.
Беги людей. Не их судьбою
Живет твой одинокий стих;
Лохмотья жалких риз твоих
Пусть делят музы меж собою.

6

Гляжу на смуглые черты,
На чуть приплюснутые губы – —
Быть может, север слишком грубо
Не ценит южной красоты.
О, как пленительно глядят
Глаза из-под бровей широких,
Какой живой и умный яд
Обжег морщинистые щеки —
Должно быть, правда, тяжело
Стремиться к тропику родному,
Склоняя жаркое чело
Навстречу ветру ледяному.
Любовь двойная жестока,
Кто вынесет любовь двойную?
Нева прекрасна, но близка, —
Мечта творит Неву иную.
Сердцам ленивым красота
И не нужна, и не доступна,
Затем – высокая мечта
Всегда чужда, всегда преступна.
Они дарят свою любовь
Лишь мертвецам, и нет им дела,
Что ими пролитая кровь
Давно к любви их охладела.
Все те же мы. И так же лгут
Уста холодные и злые,
И так же мало сердце жгут
Нам осуждения былые.
Мы не прощаем, не простим,
Нам ненавистен лик поэта,
Мы из притворства погрустим,
Но не опустим пистолета.

1928



[1931: Andrey Bely]
Андрей Белый

Берлин


Взор
Божий, —
— Пламенные
Стрелы, —
Взогнит наш каменный
Позор...
Куда нам убежать
От гнева?
И как взвизжать
Из черных нор?
Дух —
Чрево,—
— Пучащее газы, —
Потухни!
Рухни,
Старый храм,—
— где —
Вспух
От злобы
Озверелый, —
— Безлобый
Узкоглазый —
— Хам!
Жрец сала, прожеватель
Хлеба,—
Упорно
Вспучив
Смокинг —
— Гроб,—
Со щелком нахлобучив
Небо,—
— Свой черный
Котелок —
— На лоб, —
Сжав
Совесть —
— Лаковым
Портфелем,
Живот —
— Караковым
Пальто, —
Вот —
Побежит к конечным
Целям, —
— Чтоб —
— С тумбы
Грянуться
В ничто!

1931, Kuchino.



[1987: Vere Lurye]
Вера Лурье

Берлин
Не узнать старых улиц Берлина
После долгих годов сатаны.
Оставались там только руины
И калеки от бомб и войны.
А в двадцатые давние годы
Ехал мимо балкона трамвай.
На балконе писала я оды,
С улиц слышен собачий был лaй!
Свеж был воздух, не пахло бензином,
Не торчали под небом дома,
И белье не стирали машины.
Холоднее казалась зима.
Это время давно миновало...
Новый город восстал нз руин.
Только я еще не устала
Вспоминать тебя, старый Берлин!

Берлин, 1987



Conference on the history of the Russian Orthodox Mission in China, March 10–12



Here is the report of the online conference, on March 10–12, concerned with the history of the Russian Orthodox Mission in China. My talk focused on the Church of the Epiphany and the mission seat on Paoshan (North Honan) Road, in Hongkew, in 1903–1932, and the unexpected role this church played in the establishment of the Russian community in Shanghai.

The abstract in Russian

Аспирантка и научный сотрудник университета Восточного Пьемонта (Италия) Екатерина Сергеевна Князева, выступившая с докладом «Богоявленский храм в Шанхае – основа российского поселения в 1903–1932 годах», подробно рассказала о трагической судьбе первого православного храма в Шанхае, заложенного в 1903 г. в рамках расширения Русской духовной миссии в Китае. Еще до завершения строительства к его основному предназначению в качестве церкви и школы для китайской паствы добавилась забота о расселении и обеспечении российских беженцев и военных из Порт-Артура, попавшего в центр боевых действий во время Русско-Японской войны.

После отбытия нуждающихся Богоявленский храм вернулся к миссионерской и образовательной деятельности среди китайского населения и укрепился в качестве регионального координационного центра миссии. После Октябрьской революции 1917 года в Шанхай начали прибывать потоки российских беженцев и миссийское подворье вновь взяло на себя роль центра проживания, обеспечения и трудоустройства сограждан.

Несмотря на внеплановую нагрузку, проблемы с финансированием и административные изменения, подворье продолжало свою образовательную и духовную миссию, а китайские ученики церковно-приходской школы обретали навыки старославянского языка, Закона Божьего и хорового пения. К моменту утраты зданий шанхайской миссии в 1932 году в результате военного конфликта на севере города, местное русское сообщество уже встало на ноги, создало разветвленную сеть взаимопомощи и принялось за строительство новых церквей и часовен.

A reproach to men (1817)

An interesting early-19th century poem by the amateur author Maria Bolotnikova. Though flawed in every aspect – even the spelling – the poem nonetheless has a curious feminist charge. My loose translation is below.

Мария Болотникова. Упрек мущинам

Какое преступленье
Соделал женский пол,
Что вечно в заключеньи
Он страждет от оков?

Природа мать правдива;
Ко всем она равна.
Почто же мысль кичлива
К вам в голову взошла,

Что будто бы возможно
Одним вам чудеса творить?
Но нам за что же должно
Капризы преносить?

Природа сотворила
Защитниками вас,
И вам определила,
Покоить только нас.

Пристрастно же толкуя
Ея святой закон,
Над нами торжествуя
Вы заглушаете нам стон.

Нет! Лучше перестаньте
Нас бедных обижать.
Сердечной пожелайте
К нам дружбою дышать.

Тогда сама природа
Лелеить будет вас;
Тогда то милая свобода
Утешит в скуке нас.

Found at Corinna project.

Whatever have the women done
To be harassed from sun to sun?
The nature gives to all their share,
But how onboxiously you dare
To count its gifts as yours alone
Reducing us to slaves you own?
The nature made you to protect,
But you torment and disrespect.
Become our friend, be kind and nice,
And nature will reward you thrice.


telephone

"The Lady with a Stiletto" (1940)


A pulp detective story set in Russian Shanghai, by Jacob Lovich, published in 1940 (link). Praised in the Russian press for its "intriguing storyline, convincing characters and suprising scenes." The "typical Shanghai setting" was easily recognizable by the locals and painted an exotic picture for the newcomers to the city. The novel is in fact very bad, but who cares – it's old Shanghai!

«Дама со стилетом» – детективный роман Якова Ловича, опубликованный в Шанхае в 1940 году. Хисамутдинов цитирует обзор романа: «Интригующая завязка, пестрое и живое развитие увлекательной фабулы, ярко очерченные типы, элемент неожиданности сцен и положений в качестве лейтмотива, – все это выдержано в плане, вполне соответствующем требованиям и заданиям каждого произведения такого характера. Чисто шанхайский фон «Дамы со стилетом», развертывание действия в знакомых местах придает роману особый интерес для местных читателей, так и для более широкой аудитории, мало знакомой с ярким колоритом нашего города и единственной в своем роде «романтикой Шанхая».

orphan

A hilarious Russian memoir of Shanghai in 1880

There are fewer accounts of old Shanghai in Russian than in English or French, but Russian stories are frequently more entertaining. In a detailed memoir of his visit to Shanghai in 1880, the journalist Vsevolod Krestovsky writes about the British opium hulks in the middle of the Huangpu, the boredom of the city life, the merrimaking in the Jewish pub in Zikawei, the preposterous manners of the English, French and German merchants, eating in Chinese restaurants, visiting the walled Chinese City and the American Settlement, shopping on Fuzhou Road and observing the activities of Catholic missionaries. I will happily translate parts of this book when I have time, but for now, here is the original text:


The Bund in the 1880s, from artron.net.

Vsevolod Krestovksy, Distant Lands and Waters

Город большой, а развлечений в нем никаких! И добро бы жили тут одни англичане: тем уж, как говорится, и Бог велел быть скучными; но удивительно, как это французы незавели у себя ни оперы, ни водевиля, ни даже кафе-шантана какого-нибудь. Сидят все вконторах, а вечер -- в клубе, и если не сколачивают деньгу, то предаются Бахусу.Единственным местом развлечения, если не считать скакового поля, является здеськабачок в Цикавее, содержимый какими-то жидо-немками. Цикавея или Ци-ка-веи -- этонебольшая деревушка в семи верстах от города, где находится иезуитская коллегия, и так каквечером в Шанхае деваться решительно некуда, то мы перед сумерками наняли две коляски ипоехали в цикавейский кабачок, смотреть, как развлекается шанхайская Европа. Повезли нас туда не прямой дорогой, а мимо скакового поля и европейских дач, где перед балконами разных мисс и мистрисс гарцевали на задерганных россинантах английские приказчики, хотя и старавшиеся изображать из себя бравых кавалеристов, но никак не умевшие справляться со своими оттопыренными и прыгающими локтями. Тут же катались в тильбюри и какие-то усатые китайцы в своих шелковых кофтах, с веерами в руках.

Цикавейский кабачок помещается в двухэтажном доме с верандой, выходящею в небольшой садик. Здесь к удовольствию публики предлагаются кегельбан и биллиарды. [...] На Цикавейской веранде застали мы целую компанию молодых, налощенных и прилизанных английских приказчиков, с проборами на затылках и с подбритыми зачатками бакенбард, пущенных как две колбаски до нижнего края уха, с открытыми шеями, нагло выползающими из громадных фоколей, и в клетчатых панталонах и жакетках того характерного покроя, который так любят молодые снобы, желающие порисоваться пластикой своих форм. По воловьим затылкам и по этой выхоленной упитанности, которая так и напрашивается на сравнение с розовой телятиной, смело можно было бы признать родных сынков и внучков тех достопочтенных "генералов", что изображены на только что описанных гравюрах. Компания тесно сидела за столом, на котором не стояло ничего кроме стаканов с шампанским, и была уже, как говорится, "в подпитии", о чем достаточно свидетельствовали побагровевшие затылки и лица. К этим господам поочередно присаживалась та или другая из хозяек кабачка, стараясь быть как можно любезнее со своими гостями, а одна из них более молодая и смазливая находилась тут даже безотлучно, составляя центр внимания, любезностей и тостов приятной компании. Приказчики очевидно кутили, но замечательно, как и в чем проявлялись особенности их кутежа.

Я должен, однако, повиниться: оказалось, что кроме цикавейского кабачка в Шанхае есть и еще одно общественное развлечение, куда, по возвращении из Цикавеи, прямо и доставили нас китайские возницы по собственной своей инициативе. Это небольшой сквер с прекрасным зеленым газоном на мыске, откуда открывается широкий вид на рейд и заречную сторону. В центре круглого газона выстроена легкая открытая ротонда, где играет маленький хорик бродячих испанских музыкантов, одетых для чего-то в военные костюмы. Сюда собирается по вечерам публика из английского участка и в течение двух часов изображает собою нечто вроде похоронной процессии, медленно и молчаливо двигаясь в одну сторону по кругу. При этом для многих джентльменов домашние кули выносят сюда и ставят на газон их плетеные "протягновенные" кресла, с какими мы давно уже познакомились на палубе "Пей-Хо", и в этих креслах серо- и бело-пиджачные джентльмены в пробковых шлемах покойно лежат себе с сигарами в зубах, задрав кверху ноги, и апатично созерцают блуждающую мимо их похоронную публику. Скука надо всем этим царит невообразимая, чисто английская, как и должно, впрочем, быть на каждом фешенебельном, специально английском собрании. Были здесь, конечно, и голоногие дети с няньками и гувернантками, и прелестные мисс с выражением застывшего удивления в лице, и не менее прелестные леди с лошадиным оскалом, гусиными шеями и большими плоскими ступнями на толстых американских подошвах: были даже какие-то англиканские книгоноши в матросских шляпах и с буклями вдоль щек, совавшие всем и каждому в руки какие-то душеполезные брошюрки за один пенни. Но, Боже мой, до чего тощи и малокровны эти бедные дети! Большинство их просто поражает своею хилостью и болезненностью: все они какие-то вялые, сонные, дряблые, – ни детской резвости, ни детских кликов, ни игр и беготни, ничего подобного, столь присущего детям, не встретил я между этими разряженными восковыми куколками. Очевидно здешний климат не по нутру европейскому ребенку. То же должен сказать и относительно большинства европейских женщин. Кроме того, между ними почти нет ни одной действительно хорошенькой, тогда как среди китаянок, при всем своеобразии их типа, мы встретили сегодня несколько очень красивых.

Недурен был с газона вид реки, усеянной огнями цветных бумажных фонарей накитайских лодках и отражавшей в себе огни фейерверка, пускаемого в виде ракет, колес и римских свеч с нескольких джонок...


The Bund in the 1880s, from artron.net.

smallswords

New installment in Magazeta on Amyron Apartments (in Russian)

Апартаменты «Амирон»

6 этажей
Адрес: 14 Gao’an Road
Год постройки: 1941
Нынешнее состояние: жилой дом.

Небольшой и элегантный жилой дом под названием «Амирон» (阿麦仑公寓) стоит на углу двух тихих улиц, возле Шанхайской библиотеки. Он был возведен в 1941 году и стал одним из последних «иностранных» зданий, построенных в Шанхае. Несмотря на сравнительно короткую историю и малое количество квартир (по одной на трех нижних этажах, плюс пентхаус на четвертом и пятом), судьба дома вполне драматична.

Далее...

Источник: https://magazeta.com/2017/08/arc-amyron/ © Магазета

smallswords

magazeta: о русских коммерсантах и семействе Барановских

Этот материал написан для Магазеты: https://magazeta.com/2017/05/arc-cathay-flats/



Несколько кварталов улицы Huaihai Zhong Lu, от Maoming Nan Lu до Chongqing Nan Lu, сохранили большую часть своей исторической застройки. Именно в этом районе Французской концессии в 1930-е годы находился центр русского Шанхая. Очевидцы утверждали, что авеню Жоффр с ее полосатыми козырьками магазинов и многочисленными русскими вывесками была неотличима от дореволюционного провинциального русского города. Направо от кинотеатра “Катэй” начинался непрерывный ряд русских магазинов, а за их фасадами прятался малоэтажный жилой квартал Cathay Flats, обжитый успешными русскими эмигрантами.



Первый магазин направо от кинотеатра, по адресу №860–864 по авеню Жоффр, принадлежал Петру Григорьеву, который получил это просторное помещение в 1934 году в результате скандальной судебной тяжбы с прежним арендатором Драгановым. Магазин Григорьева предлагал широкий выбор импортных костюмных тканей, а также имел пошивочный цех, в котором «европейская» модистка Е. Блудова, переманенная из ателье «Бэлла», изготавливала дамское платье на заказ.

Следующим по улице шел книжный магазин «Глобус», где продавались редкие и коллекционные книги в дорогих кожаных переплетах, а также работала библиотека. Далее шел магазин харбинской компании «Н. С. Петров и Ко», открывшийся на авеню Жоффр в 1933 году. Помимо стандартного набора европейского текстиля здесь можно было приобрести готовое платье и меховые одеяния из норки, крота и леопарда (короткие меха всегда были в моде в Шанхае, благодаря теплым зимам). Рядом был цветочный магазин «Авеню Жоффр», принадлежавший жене барона А. П. Медема, одной из немногочисленных истинных аристократок на дальнем Востоке.



Последним в торговом ряду перед Cathay Flats раскинулся мануфактурный магазин Леонтия Барановского, старейший и крупнейший в русском Шанхае. Зажиточная семья Барановского перебралась в Шанхай из Владивостока через Харбин в 1923. Открыв поначалу магазин в районе порта, к 1927 году Барановский перенес свое предприятие во Французскую концессию, поближе к русской клиентуре. В магазине на авеню Жоффр действовали три отдела: мануфактурный, галантерейный и бельевой, где продавался импортный текстиль, фурнитура и мужская одежда, и также изготавливались дамские платья на заказ.

По воспоминаниям внуков, Барановские в Шанхае жили на широкую ногу: жена хозяина магазина заказывала свои наряды в Париже и Лондоне и вращалась в высших кругах иностранного общества Шанхая. Ради дружбы с элитой она превозмогала свой страх перед лошадями и занималась верховой ездой, облаченная от сапог до перчаток в марку «Hermes». Старшая дочь Барановских Серафима была не менее предприимчива, чем родители. С юных лет проживая одна в съемной квартире в Cathay Flats, она руководила книжным магазином «Глобус» по соседству. Серафима выступала в драматических спектаклях и покровительствовала артистам. Поучаствовав в открытии быстро прогоревшего кабаре «Гардения» Александра Вертинского, она профинансировала издание его книги «Песни и стихи 1916–1937».


Source: flickr/dilbert8628

С началом оккупации Барановские уехали в Калифорнию, оставив дочь закрывать дела в Шанхае. Освободившись от родительской опеки, Серафима превратила магазин родителей в ночной клуб “Кокосовый рай”, и он пользовался популярностью у японских офицеров. После войны в местных газетах была объявлена распродажа остатков инвентаря магазина Барановского, английского твида, американского набивного ситца и швейцарской органзы, с 90-процентными скидками. Вскоре Серафима уехала в Южную Америку, а в бывших русских магазинах на авеню Жоффр воцарился коммунизм, с его неизбежными дефицитом, талонами и очередями.

Источники: В. Жиганов «Русские в Шанхае, Ч. Ван “История русской эмиграции в Шанхае”, А. Маречек «Первые пять лет», North China Daily News and Herald, The China Monthly Review, «Новый журнал» (Нью-Йорк), В. Слободчиков «О судьбе изгнанников печальной»

Dragon Chi

Парагвай!



Есть на земле далекий край,
Где нет ни кризисов, ни крахов,
Алмазно-знойный Парагвай,
Страна влюбленных и монахов.

Ах, я хочу, чтоб ты меня взял в Парагвай,
А в Парагвае
Забудет, забудет неудачи,
Мой мальчик-пай!
Поедем, поедем поскорей, милый,
В Парагвай!

Ты все ревнивей с каждым днем,
А я обманывать устала,
Лишь в Парагвае мы найдем,
Чего нам здесь недоставало!

Ай, я хочу, чтоб ты меня взял в Парагвай,
А в Парагвае
Забудем, забудем неудачи,
Мой мальчик-пай!
Поедем, поедем поскорей, милый,
В Парагвай!