My grandfather Eugeny Aristarchovich Romashko (1923–2006)



Евгений Аристархович Ромашко (3 April 1923 – 27 August 2006)

Grandpa always recounted the memories of his childhood with a sense of wonder and amusement. He talked about the smell of the hay in the fields and the freshly baked bread, about the joy of stealing a little lump of sugar from the kitchen... His childhood was a happy and comfortable one – a big village house, with horses and domestic animals, with neighbors' kids running around. His father Aristarch Vasilievich was a military surgeon and a local authority. They spoke Ukrainian in the family.

In 1942, Grandpa was drafted and almost instantly captured. He spent three years in captivity, working at the German turf-production farm. There the Soviet prisoners dug up, cut and stored peat (or turf – a cheap low-effieciency fuel). He did not like to talk about the war or the captivity, like most veterans, but when he did he only talked about the curious and the impressive: how compassionate the German peasants were when they brought food for the Soviet prisoners, how well-dressed and well-equipped the American soldiers were when they liberated the camp; how varied and tasty the American rations were (the latter still sounded quite good in the lean 1990s when I was listening). I brought his account of the captivity and years of forced labor to a German retributions agency in Moscow. The hand-written document on several pages had detailed drawings showing the locations and the precise dimensions of the plant boxes. (After a long deliberation, the agency deemed him ineligible for a compensation.)

The Grandpa was by far the most enlightened person among us, and his humanistic and non-judgmental outlook makes increasingly more sense to me. He was modest, tactful, competent, humorous and generous. He practiced sobriety and moderation without ever making a point of it. He liked the idea of abstract divinity and jokily entertained the idea of extraterrestrial life. He was always surrounded by all kinds and classes of people – colleagues and superiors at work, dudes in his automobile and garage owners' society, dacha neighbors and chess club partners. He was an effortless figure of authority for younger people, many of whom called and checked on him for years. He built his dacha with his own hands, and for decades was the top player in his company's chess society. Grandpa was ambidextrous and could fix any clock and solder any electrical appliance. He taught me the habit of morning gymnastics, helped with my physics and math homework at school and watched me learn to ride a bike and do chin-ups. I wish I had listened to him and followed him more.

The people of Berlin



The air of the city that is conjured here allots them only a brief, shadowy existence. They flit alongside walls like beggars and appear ghost-like in their windows only in order to disappear again, they sniff along thresholds like a genius loci, and even if they fill entire quarters of the city with their names, it is only in the way a dead man’s name fills the headstone on his grave. Walter Benjamin

Who can tell your fortune in old Shanghai?



If you're a foreigner in 1931, you just have to turn to the last page of Shanghai Times and find numerous fortune telling ads scattered between advertisements for electrical and manual massage:

Consult Madame Eve if you are worried and anxious. Know your future. Readings by special Egyptian cards, Palmistry, Horoscopes and Numerology. Appointments phone 32508. Hours: 8–12 noon and 2–9 pm. Guaranteed confidential.

Madame Duval, famous Clairvoyant, Palmist, Crystal Reading, Egyptian Astrology, Tarot. Strictly confidential. 7 Carter Road. Tel. 32358.

Madame Fanchon – "The Woman Who Knows." Take your troubles and perplexities to her. Readings that really help. Try this gifted Clairvoyant and celebrated Psychic. Speaks English, German and Russian. Hours: 2–5 pm and 7–9 pm. 1013 Bubbling Well Road, 2nd floor (entrance at Wha Kee Lane).

And lastly:

Mme. Helen Piper – Clairvoyant, Palmost and Crystal Reader. Ordained medium and graduate from the School of Occult Science of Agra, India. Treatment and instruction given, also reading by mail. Six years phenomenal success here in Shanghai is a guarantee of the genuine power of this gifted woman. If you are not absolutely satisfied with your reading no fee will be taken. 304 Kiangse Road. Tel 17602.

Here she is, in 1927:


Needless to say, all these occultists were of Russian extraction. See my earlier posts on divination, fortunetelling and associated scams.

There were at least two fortune telling agencies in Linda Terrace (833 Avenue Joffre), the most Russian of all lane neighborhoods in Shanghai:


And I thought working at Shanghai Municipal Archive was hard...

Benedikt Sarnov on tracking down prohibitied literature in the special depositary of the Lenin's Library in the 1950s:

...Я догадался выпросить у издательства официальное ходатайство в Ленинскую библиотеку, чтобы мне разрешили работать в спецхране.

Выцыганить эту бумагу было непросто: там нужны были три подписи – директора, секретаря парткома и председателя профкома. Были и еще какие-то нудные формальности. Но добыть для меня такую бумагу благоволившим ко мне редакторам было все-таки легче, чем заключить со мной договор. К тому же – дело было чистое: добрая половина эренбурговских книг была изъята из общего пользования. Их нельзя было получить даже в том научном зале, куда не пускали и кандидатов наук: только докторов. В общем, доступ в это святилище я получил. Правила пользования залом специального хранения были суровы.

Во-первых, там не было никакого каталога. Знать заранее, что именно там у них хранится, не полагалось. Заказать книгу, находящуюся в спецхране, можно было, только получив отказ на требование выдать ее в общем или научном зале. Отказы там бывали самые разные. Иногда в бланке отказа значилось, что нужная мне книга «в переплете». Или в отделе редких книг. Или просто – на руках, то есть кто-то ее в данный момент читает. Но иногда в «отказе» стояло магическое слово – «Спецхран». Вот только в этом случае я и имел право заказать ее там, в спецхране.

Кроме этого, там не разрешалось делать никаких выписок из прочитанных книг. Вернее, не разрешалось эти выписки уносить с собой. Все необходимые тебе для работы цитаты надлежало выписывать в специальную тетрадь, прошнурованную, с перенумерованными страницами. Тетрадь эту надо было отдавать кому-то там на просмотр, и только после полученного разрешения можно было вынести ее из библиотеки.

Все эти грозные правила я нарушил чуть ли не в первый же день. Начал с того, что, воровато оглядываясь по сторонам, какие-то – самые крамольные – цитаты стал выписывать не в заветную тетрадь с перенумерованными страницами, а на отдельные листки, которые, – так же воровато оглядевшись, – тут же рассовывал по карманам пиджака: пригодился многолетний школьный и студенческий опыт обращения со шпаргалками. (Впоследствии я убедился, что так делал не я один.)

А без каталога я научился обходиться довольно просто. Читая выданные мне книги, журналы и альманахи, полученные законным образом (после отказа в общем зале со ссылкой на спецхран), я отмечал для себя мелькающие в тех книгах и журналах названия и имена, которым, по моему разумению, только в спецхране и могло быть место.

Так, помимо необходимых мне по теме изъятых из обращения книг Эренбурга («Стихи о канунах», «Хулио Хуренито», «Белый уголь или слезы Вертера», «Виза времени»), я заказал, получил и прочел «Мы» Замятина, «Роковые яйца» Булгакова, «Красное дерево» Пильняка, «Конь бледный» и «То, чего не было» Ропшина (Савинкова) и даже какую-то книгу, в которой рассказывалось о последнем аресте Савинкова и его гибели в тюрьме. (Согласно официальной версии он бросился в пролет лестницы и разбился насмерть.)

Читал я там и книги расстрелянных, изъятых из жизни и из литературы критиков: Селивановского, Воронского, Авербаха, о котором раньше знал только, что он был «литературный гангстер» (так назвал его Асеев в своей поэме «Маяковский начинается»).

Не могу сказать, чтобы все прочитанное было мне интересно. Но, как известно, запретный плод, даже не самый съедобный, всегда сладок.

В иные, уже более поздние времена мой друг Эмка Мандель (Наум Коржавин) рассказал мне, что в его деле, некоторые выдержки из которого ему на Лубянке дали прочесть, в каком-то из полученных на него доносов особенно восхитила его такая фраза: «Интересовался реакционным прошлым нашей Родины».

Вот и я тоже жадно интересовался «реакционным прошлым нашей Родины», глотая без разбору все изъятое из обращения всесильным «Министерством Правды».

Помимо изъятых из библиотек книг Эренбурга, Замятина, Булгакова и Пильняка, читал я в спецхране то и дело мне попадавшиеся статьи Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова, Пятакова, других видных деятелей советского государства, объявленных врагами народа.

Началось с предисловия Бухарина к эренбурговскому «Хулио Хуренито». Потом – в одном из журналов – мне попались знаменитые бухаринские «Злые заметки».

И тут я понял, что из журналов и альманахов, попавших в спецхран, статьи «врагов народа» не изымались. И стал – уже не прицельно, а подряд – заказывать журналы, ловя крамолу уже не на удочку, а, так сказать, широким бреднем. И с жадностью глотал все, что попадется. Несколько раз мне попались даже какие-то статейки самого Троцкого. А однажды, заказав – так, на всякий случай, не ожидая найти в ней ничего особо интересного, – брошюрку с унылым, казенным названием «К вопросу о политике РКП(б) в художественной литературе», я обнаружил в ней прямо-таки золотые россыпи крамолы...

...

Это любопытство то и дело отвлекало меня от главной темы моих занятий: от Эренбурга. Но я ни на минуту не забывал, что именно Эренбург привел меня в это тайное хранилище, ставшее едва ли не главным моим университетом.

Забыть об этом мне прежде всего не позволял постоянно томивший меня комплекс вины. То и дело я одергивал себя, вспоминая, что делу время, а потехе час. Как-никак, справку для проникновения в спецхран мне дали для того, чтобы я занимался Эренбургом. Именно это было (должно было быть) моим делом. Все остальное было – потехой. В какой-то степени даже развратом.

Я утешал себя тем, что нельзя ведь знать заранее, что из прочитанного может мне пригодиться для будущей моей книги об Эренбурге. Быть может, то, что сейчас мне кажется развратом, в конце концов тоже окажется делом!

Эта граница между «потехой» и «делом» и впрямь была достаточно условной. Но она стала совсем неразличимой, окончательно стерлась, когда я наконец прочел до того неведомую мне главную книгу Эренбурга – его знаменитый роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито».

Source




Angel's Night Club



...opened in 1941 at 1006 Avenue Joffre above the Mexicana cabaret; most likely, it had the same proprietress. Alexander Vertinsky sang in Mexicana in the evenings, and this is where he and Lidia Tsirgvava had their wedding party. While the guests were feasting, "Miss Angel" stole Vertinsky's wedding gifts and pinned the blame on the Chinese bartender. "Her purposefully indifferent voice" signaled to Lidia that something was fishy, but the singer did not want to press the matter, explaining to his young wife that he "worked for this woman and completely depended on her." (Vertinskaya, 2004)

Wartime enterprises were usually short-lived. The previous establishments at this address – the Caucasian restaurant Daryal and the Viennese restaurant Danubia lasted only a little over a year. But Angel's Night Club and Mexicana were acitve as late as 1947. Who was Miss Angel, I wonder?

On this photo from 1937 the Annamite policemen are standing next to the building where Angel's and Mexicana were:


And here we can see the top floors of the building (lower left):


The building still exists, on Middle Huaihai Road; there are now restaurants.